Странное чувство мной овладевает

Странные чувства овладевшие мной

Это было ровно три года назад, да, ровно три, я тогда ухаживал за своей будущей женой. Мы много ходили по кинотеатрам, ресторанам, в общем, переживали всем известный период ухаживаний в просторечье называемый «конфетным». Странно, но будучи парнем веселым и даже дерзким я почему-то именно с ней становился застенчивым и тихим. Причину этого я не понял до сих пор. Вспоминаю те странные чувства, овладевшие мной, во время нашего первого свидания в маленьком ресторане на окраине города.

Эта, заранее спланированная встреча, состояла из сплошных неожиданностей. До этого я был там много раз, но в тот вечер стало важным практически все, какой столик выбрать, куда повесить пальто, за какой стул сесть и что заказать. Я знал меню наизусть, но подошедший официант все равно застал меня врасплох. Казалось, что в его вопросе «Что будете заказывать?» прозвучала проблема всемирного значения, а в моем ответе: «Девушке капучино, а мне двойной эспрессо» — покорность неизбежной любви. Помню даже, что в углу сидел какой-то незнакомец и даже помню, что я его где-то видел. Ох, уж эти незнакомцы.

Накануне прошел Новый Год и наше внимание привлекли новогодние фотографии посетителей, развешанные на стенах заведения. Мгновения встреч старых друзей, многодетных семей и влюбленных парочек. Кого здесь только не было, но мы отчего-то обратили внимание на фотографию человека с неестественно красными глазами.

— Фотограф забыл убрать «эффект красных глаз». -сказал я.
— Или это просто вампир. -пошутила моя подруга. Посмеявшись над этой шуткой, мы разговорились с молодым официантом. Выяснилось, что сюда и вправду любит заходить живущий неподалеку вампир.
— Прошлый новый год он действительно встречал здесь, и ему очень понравилось. Другие посетители даже не догадались кто находится рядом с ними. Оставил хорошие чаевые. -охотно рассказал о своих впечатлениях официант.
— Удивительно, а разве они еще существуют? Так интересно! Скажите, они от нас чем-нибудь отличаются?
— По моему, нет. Наверное ничем, вот только «красные глаза» на фотографиях не убираются. Больше никаких отличий я не заметил. Хозяин их вообще считает даже лучше людей. Говорит, что если бы некоторые люди, хоть иногда, пили чужую кровь, то жить стало бы лучше. Признаться, я и сам стал поглядывать на кое-кого, так иногда хочется откусить кусочек, к тому же говорят, что жертвам от этого становится даже легче. Я уже присмотрел одну красотку с красивой шеей. Впрочем, Хозяин говорит, что мне еще рано, хотя сам все время повторяет «-Пей мою кровь, пей мою кровь!». Но, я знаю, он просто шутит. На самом деле он меня любит как родного.
— А у меня красивая шея?- продолжала шутить моя подруга, она засмеялась звонким голосом и я в шутку укусил ее нежную шейку, ощутив аромат нежных духов. Думаю, что именно тогда я и попался в ее любовные сети.
— Послушай, -продолжал я расспрашивать официанта, — Это конечно все забавно, но это ведь все древние легенды и сказки.
Впрочем, опьяненный запахом женских волос я особо не настаивал.
— А я считаю, что если надо, то сделать можно все, что угодно, даже съесть любимого человека! -продолжала веселиться моя спутница.
— Может это и сказки, — задумчиво продолжал официант, — Но, признаться я хотел бы чтобы меня научили пить чужую кровь, я бы даже заплатил, но кто же захочет выдавать такие секреты, придется учиться самому, ничего, научимся. Сейчас без уважения никак нельзя, а вампиров уважают. Приходите к нам почаще, может быть когда-нибудь его застанете.
Мы оставили парню хорошие чаевые и покинули уютный ресторан. В голове не укладывалась мысль, что вампиры и вправду еще живут среди нас. Верилось с трудом, но каково же было мое удивление, когда я узнал, что многие мои знакомые тоже об этом слышали.

***
Буквально на следующей неделе, во время очередной встречи с друзьями в нашем любимом баре разговор снова зашел о вампирах.
— Ну, ты даешь! Совсем отстал от жизни. -смеялись надо мной друзья.
— Но, как же так, они ведь давно вымерли.
— В том то и дело, дружище, они выжили и это здорово! Ну конечно, они уже не те, что раньше, или еще не те, что в будущем. Главное, что надежда есть, что мы увидим их вновь в своей первобытной красе.
— Говорят они совсем безобидные.
— Ничего хорошего в этом не вижу. Где это видано, чтобы вампир не умел убивать? Жалкое зрелище! Ну, ничего, еще не все потеряно.
— Так ты призываешь убивать?
— Я тебя умоляю. Это же совсем не больно. Не больнее, чем когда тебя пилит теща. У нас и так численность населения падает. А все оттого, что стали бояться крови! Пока этот страх не будет преодолен ничего не измениться. Вампиры нам нужны вампирами, драконы драконами, ведьмы ведьмами и так далее. Пока кто-то не начнет пить нашу кровь, общество не заживет полноценной жизнью.
— Итак, друзья: «За возрождение кровопийц! За нашу смерть, за нашу жизнь!»
В едином тосте все одобрительно подняли пивные кружки. Я был поражен. Все вполне серьезно обсуждали эту новость, а я об этом узнал только сейчас. Вечеринка продолжалась. Темы рождались одна за другой. Наливаясь неведомым доселе смыслом, они поднимались над столами одна за другой и вылетали через приоткрытое окно в черное небо, уступая место новым еще более абсурдным.

Время шло и удивительное дело, но на вампиров даже появилась мода. В прессе стали публиковаться их фотографии, интервью. Мне показывали первые снимки, нечеткие, с размытым фокусом, сделанные наспех, случайно. Публикаций по началу было крайне мало, все жадно ловили любую информацию, этим пользовалась желтая пресса. Многое выдумывалось, тем самым лишь раскручивая интригу. Одно можно сказать точно -все были рады, что они есть, что они сохранились. Вопрос выживания вампиров приобрел общественное звучание и даже общественную значимость. Через какое-то время произошла даже небольшая волна нападений на людей. Жертв кусали в шейную артерию, оставляя на месте укуса небольшую ранку. Либо это и вправду были вампиры, либо чья-то провокация. Нападавшие следов не оставляли, либо об этом не сообщала полиция, либо их и не было вовсе. Непонятная какая-то история. Пострадавшие заявлений не подавали, даже наоборот, говорили, что им стало намного легче. Врачи проверяли их на предмет не стали ли они сами вампирами, но те говорили, что ничего странного не чувствуют. Впрочем, методика выявления вампиров была порядком подзабыта, да и сказать по-правде -никто и не хотел ничего выяснять. Все больше и больше людей радовалось новым доказательствам существования древних убийц. В общем, любая информация о нелюдях была в те годы желанна для любой газеты, высоко оплачивалась и вообще вокруг них начинался какой-то нездоровый ажиотаж.

Вот тогда-то я и вспомнил о фотографии с красными глазами в маленьком ресторане, и напомнил об этом другу, хотя тот и не поверил.
— Брось, вампиров всего-то один или два во всем мире, да и то не у нас. Конечно, было бы здорово если бы они у нас были, но вряд ли. Скорее всего это обычная уловка для туристов.

Тем не менее, я решил съездить в тот ресторан еще раз. Все было, как прежде. Я попросил позвать того молодого официанта, что так увлеченно с нами разговаривал. Впрочем, выяснилось, что тот совсем недавно стал Хозяином ресторана, вместо умершего отца. Это был уже вполне взрослый мужчина. Он и познакомил меня с тем, кто как я думал, посвятит меня в современные проблемы людоедства.

Мы уселись за крайний столик. В углу сидел незнакомец. Помню мне тогда показалось, что я его где-то видел. Ох, уж эти незнакомцы. Познакомившись, мы заказали по чашечке кофе и разговорились. Общение проходило легко и непринужденно.
— Многим ведь не нравиться, что мы не настоящие. Мол, ну что это за вампир, если он не пьет кровь! Разные люди по-разному к нам относятся. Одни жалеют, предлагают свою кровь и даже готовы собой пожертвовать, другие пить кровь заставляют насильно, причем зачастую низкого качества. Поверьте, ведь мы же пытались! Вечером давишься, давишься этим красным дерьмом, а на утро снова тянет на хот-доги. Вон, даже митинги проводят: «Спасем вампиров»! «Кровь спасет мир!» Но это все превращается в повод для общественного раздора. В конце концов, все заканчивается тем, что сталкиваются сторонники насильного и добровольного возрождения нашей численности.
— А вы сами как хотите?
— Мы сами? Вы поймите, настоящих, «тех вампиров», уже давно не существует. Люди не могут этого понять.
— А как же нападения? Рассказы о вампирах буквально всколыхнули общественность, возродив воспоминания и дискуссию о том, куда идет общество, все мы и вампиры в том числе. Выдвинута идея, что для возрождения полноценного общества недостаточно обычных людей. Необходимо наличие нелюдей, питающихся другими на законных, легальных основаниях.
— Знаю, знаю, эдакие «санитары леса». В обиход даже введены новые понятия: «общественный тонус», «государственный иммунитет». Согласно этому подходу считается, что без легальных кровопийц общественный тонус будет критически низким, это в свою очередь приведет к тому, что рано или поздно государство потеряет свой иммунитет. Поймите, ведь, в сущности, никто из нас уже давно кровь не пьет. Наши дети даже не знают вкуса крови. Конечно же, мы пытаемся выследить настоящих преступников, мы в этом заинтересованы больше всего.
— А может быть и вправду остался кто-то, из тех, из настоящих. Говорят, что для возрождения полноценного общества именно такие нам и нужны.
— Трудно сказать, вероятность этого крайне мала, хотя, конечно все бывает. Одно из двух: либо кто-то еще сохранил в себе природные способности кровопийцы, но боится в этом признаться, либо .
— ..либо люди сами открыли в себе эти способности?
— Совершенно верно. Если люди научились это делать сами, то мы им уже не нужны. К чему вам старые убийцы, когда есть новые?

Разговор затянулся и продолжался бы еще долго, если бы не закрытие ресторана. Прощание было трогательным. Он проводил меня до выхода, даже потрепал по шее, будто случайно дотронувшись ловкими пальцами до сонной артерии. Пришел в себя я только дома. Семейные хлопоты отвлеки, и я успокоился.

Читайте также:  Лучший ноотроп при депрессии

Ребенок родился в положенный срок и на редкость здоровым, даже чересчур. Доктора приписывали это хорошему питанию, родители наследственности, а мы с женой нашей любви. Хотя, вы знаете, на самом деле обмен днк лишь дело техники. Сам ребенок с набором талантов и пороков рождается в миг возникновения любви, а не зачатия. Я не то чтобы в это верю, а просто знаю, что наш малютка, наш маленький вампиреныш появился когда я впервые надкусил ее нежную шейку, ощутив запах женского тела.

Источник

Тексты для дополнительного изучения

ФРАГМЕНТ 1. О философской терминологии[4].

«Странное чувство овладевает простым смертным, когда он в первый раз входит, так сказать, в самое святилище философии, без всякой подготовки и предварительного знакомства с элементарными философскими сведениями приступает к чтению ученых сочинений или к слушанию специальных лекций по части философии. Философский туман охватывает его со всех сторон и придает окружающим предметам какой-то странный колорит, так что они представляются ему совершенно в неестественном виде и положении. Очутившись среди философов, он видит, что это люди, которые мыслят, чувствуют и говорят чрезвычайно оригинально, вовсе не так, как обыкновенные смертные, а с какою-то особенностью, очень, впрочем, ненатуральною и фантастическою даже; на все они смотрят по-своему, и все у них выходит как-то навыворот.

Конечно, и в храмах других наук непосвященные и профаны чувствуют себя в первый раз тоже очень неловко; в математике, например, также очень странно и дико звучат для них разные гиперболы да параболы, тангенсы да котангенсы, и тут они точно в лесу. Но первое знакомство с философией заключает в себе еще более странные особенности и оригинальные положения. Профан в математике воспринимает одни только звуки математических терминов, а смысл их для него закрыт и недоступен; он слышит слова и фразы, но не понимает, что именно и какое реальное содержание в них заключается, а потому ему остается только пожалеть о своем неведении и проникнуться благоговением к математическому языку, который, как он уверен, должен выражать собою очень здравый и даже глубокий смысл. Так иногда случается и с профанами в философии, но иногда выходят истории позабавнее.

Читающий в первый раз философскую книгу или слушающий философскую беседу видит, что в них терминов совершенно уже непонятных не так много, а то все такие же слова и выражения, которые попадаются везде, во всякой книге, употребляются даже в устном разговоре; говорится о боге, божественном, бесконечном — это понятно всякому верующему; рассуждается о сущности,— но читающий, может быть, сам на своем веку сделал тысячи экстрактов и извлечений, в которых заключались все «сущности дел»; о субъекте, но он сам видал множество нервных и раздражительных субъектов; о представлении, которое тоже ему известно, так как он или сам представлял, или был представляем к чинам, отличиям и наградам, или смотрел на представления в театре; одним словом, ему попадается в философском сочинении целая страница, а пожалуй, и больше, где употребляются слова и выражения для него ясные, каждое слово не остается для него пустым звуком, как гипербола или абсцисса, но вызывает в его голове известную мысль, известное понятие; он понимает содержание отдельных фраз и предложений, видит их логическую связь и последовательность, ему доступен самый смысл речи; вследствие этого он получает возможность судить об этом смысле, определять его значение, степень его вероятности и сообразности с сущностью дела и предмета, о которых идет речь. И вот в таких-то случаях нови­чок в философии часто находит, что смысл философских речей чрезвычайно странен, что в них высказываются мысли хоть и понятные, но часто в высшей степени дикие и ни с чем не сообразные, особенно если он нападет на какого-нибудь оригинального философа, да еще идеалиста; тут он вычитывает столько неожиданных диковинок, что ему даже покажется вероятным, будто гг. философы — это какие-то полупомешанные люди, по крайней мере с расстроенным воображением; а иначе как же объяснить то, что они говорят нелепости ни с чем не сообразные, порют дичь, в которой нет и капли здравого смысла, убиваются и ломают голову над пустяками, о которых и толковать не стоит, которые всякому известны; ларчик просто открывается, а они вот какую возню и кутерьму поднимают! И за что их называют философами, за что уважают и превозносят их? Подобную философскую галиматью легко можно выдумать и всякому.

Кто, один раз отведавши философии, бросит ее в сторону, с тем чтобы никогда не дотрагиваться до философских сочинений, тот и останется навсегда с такими невыгодными и нелестными мнениями о философии и философах. Но кто, несмотря на первое неблагоприятное впечатление, произведенное на него философией, станет все-таки продолжать заниматься ею, тот мало-помалу втягивается, вчитывается в философские сочинения, войдет во вкус философии и философских рассуждений и через несколько времени, к изумлению своему, заметит, что мысли разных философов, казавшиеся ему с самого начала нелепостью, несообразною с здравым смыслом, напротив, имеют очень серьезный смысл и важное значение, что философ, высказавший их, должен быть человек с большою энергиею и силою в мыслительной способности и что, действительно, если посмотреть на дело так, как он говорит, то естественно и даже необходимо прийти к его мыслям, к его образу воззрений на вещи. Все вопросы, казавшиеся новичку до знакомства его с философией неинтересными и не требующими решения, теперь представляются ему во всей своей заманчивой прелести и во всей многосложной запутанности, представляющей лишь слабую надежду на их решение, и чем больше он занимается философией, тем яснее понимает трудность философствования, тем больше уважения он чувствует к философам, созидавшим самостоятельные оригинальные системы, и, наконец, окончательно убеждается, что не всякая голова, не всякий ум способны на это дело.

Отчего же это происходит, отчего философствование и философские системы, так заманчивые и увлекательные при коротком знакомстве с ними, на первый раз представляются странными и дикими? Философское мышление чрезвычайно общо и отвлеченно; оно употребляет и слова обыкновенного житейского языка, но соединяет с ними свое собственное значение; оно берет для себя часто простые и общеупотребительные формы выражения, но придает им более общий и отвлеченный смысл, тогда как в обыкновенном словоупотреблении эти формы принимаются в смысле конкретном, единственно в приложении их к частным и отдельным предметам, как названия только этих одних предметов, а не как выражения для общего понятия, под которое эти предметы входят только как части.

Человеку, видевшему кондукторов только на паровозах да в дилижансах, очень странно бывает слышать, если назовут кондуктором металлический цилиндр в электрической машине, потому что он и не воображал, чтоб это слово было общее, имело значение отвлеченное, ему казалось, что кондуктор — это непременно должен быть человек с известным назначением. Так же точно философ говорит, например: абсолютное есть дух; при слове «дух» в обыкновенном понимании тотчас возникает представление конкретное о человеке, о его духе или же о каком-нибудь другом существе, о личности со свойствами человеческого духа; тогда как философ под словом «дух» разумеет не личность, не существо какое-нибудь, а общее качество или свойство, которое в известном смысле принадлежит и человеческому духу. Это-то различное понимание оди­наковых слов и выражений и бывает причиною забавных недоразумений, где действительно философия может представиться в смешном виде. Философ, положим, рассуждает о «Я» и «не-Я»; читающий или слушающий его не-философ понимает эти два слова непременно в значении конкретном, в приложении к одному индивидууму, к личности. «Я» — это значит я, Иван Иванович, такого-то звания и чина; а «не-Я» — это вот Петр Иванович или вот стул, на котором я сижу; и представьте же себе, что выдумал фило­соф, говорит как-то там, что «Я» — источник, начало и конец всего, от «Я» произошло все и должно опять возвратиться в «Я», то есть это значит, будто я, Иван Иванович, произвел на свет Петра Ивановича и этот стул и всех вот этих несносных мух и комаров, и что это все опять должно возвратиться в меня,— вот уж чепуха, просто следовало бы в сумасшедший дом этого философа. Другой философ говорит, будто ничего нет на свете, мы ничего не знаем, ничего не можем доказать, может все, что ни делается вокруг нас, есть одно наваждение, мечта, так, наше воображение только и больше ничего. “Отодрать бы тебя хорошенько, ты бы узнал, какое воображение”,— рассуждает Иван Иванович и с крайним презрением отворачивается и от философии и от философов. А там еще найдутся философы, которые говорят, что у нас души нету, что мы все равно как собаки какие-нибудь; это уж обидно даже и не для одного Ивана Ивановича.

Подобные недоразумения, только более тонкие и не в столь грубой форме, встречаются очень часто и вводят многих в обман насчет философии; этим же, кажется, между прочим можно объяснять нерасположение к философии, которое питают к ней люди умные, но привыкшие к конкретному и наглядному способу мышления, неспособные подняться вдруг на высоту отвлечения, чтобы понять значение философских вопросов, и потому считающие философию праздною игрою и фантастическою группировкою мыслей, совершенно произвольными и не подлежащими никакому контролю выдумками.

Все это показывает, как важен первый шаг в философии и как трудно знакомить с философскими вопросами и в особенности с философскими системами людей, нисколько к этому не приготовленных. Если излагать систему какого-нибудь философа собственными его словами,— а философы не считают нужным применяться к обыкновенному ограниченному разумению,— то тут можно опасаться, что читающие или вовсе не поймут системы или поймут ее по-своему, то есть совершенно превратно; если же передавать систему своими словами, не придерживаясь буквально выражений философа, то для самого передающего есть опасность допустить много неточностей, скрыть от читателя характеристические оттенки и индивидуальный колорит системы. Но последний способ все-таки лучше для популярных сочинений; усвоив себе и характер системы, автор в изложении ее может быть совершенно самостоятельным, придумывать свои формулы и выражения; но при этом он может искусно провести своих читателей через несколько ступеней отвлечения; сначала он может говорить, просто применяясь к обыкновенному конкретному пониманию, чтобы хоть как-нибудь связать мысль читателя с идеями системы, потом мало-помалу возвышать это понимание, отрицая конкретное значение формул и выражений, и разъясняя их отвлеченный, философский смысл, и, наконец, сблизить свое изложение с собственными словами и выражениями излагаемого философа; после этого; читателю будет не так трудно читать и понимать самого философа. Поэтому человек, не знакомый с философией, гораздо скорее и лучше узнает всякого философа при пособии опытного руководителя и посредника, удобнее и яснее поймет его в изложении, в чужой передаче, чем в его собственных произведениях».

Читайте также:  Ты радость моей души с тобой были мои мечты

ФРАГМЕНТ 2. Абстрактное и конкретное[5].

«Мыслить? Абстрактно? Sauve qui peuti — «Спасайся, кто может!» — наверняка завопит тут какой-нибудь наемный осведомитель, предостерегая публику от чтения статьи, в которой речь пойдет про «метафизику». Ведь «метафизика» — как и «абстрактное» (да, пожалуй, как и «мышление») — слово, которое в каждом вызывает более или менее сильное желание удрать подальше, как от чумы.

Спешу успокоить: я вовсе не собираюсь объяснять здесь, что такое «абстрактное» и что значит «мыслить». Объяснения вообще считаются в порядочном обществе признаком дурного тона. Мне и самому становится не по себе, когда кто-нибудь начинает что-либо объяснять,— в случае необходимости я и сам сумею все понять. А здесь какие бы то ни было объяснения насчет «мышления» и «абстрактного» совершенно излишни; порядочное общество именно потому и избегает общения с «абстрактным», что слишком хорошо с ним знакомо. То же, о чем ничего не знаешь, нельзя ни любить, ни ненавидеть. Чуждо мне и намерение примирить общество с «абстрактным» или с «мышлением» при помощи хитрости — сначала протащив их туда тайком, под маской светского разговора, с таким расчетом, чтобы они прокрались в общество, не будучи узнанными и не возбудив неудовольствия, затесались бы в него, как говорят в народе, а автор интриги мог бы затем объявить, что новый гость, которого теперь принимают под чужим именем как хорошего знакомого,— это и есть то самое «абстрактное», которое раньше на порог не пускали. У таких «сцен узнавания», поучающих мир против его желания, тот непростительный просчет, что они одновременно конфузят публику, тогда как театральный машинист хотел бы своим искусством снискать себе славу. Его тщеславие в сочетании со смущением всех остальных способно испортить весь эффект и привести к тому, что поучение, купленное подобной ценой, будет отвергнуто.

Впрочем, даже и такой план осуществить не удалось бы: для этого ни в коем случае нельзя разглашать заранее разгадку. А она уже дана в заголовке. Если уж замыслил описанную выше хитрость, то надо держать язык за зубами и действовать по примеру того министра в комедии, который весь спектакль играет в пальто и лишь в финальной сцене его расстегивает, блистая Орденом Мудрости. Но расстегивание метафизического пальто не достигло бы того эффекта, который производит расстегивание министерского пальто,— ведь свет не узнал тут ничего, кроме нескольких слов,— и вся затея свелась бы, собственно, лишь к установлению того факта, что общество давным-давно этой вещью располагает; обретено было бы, таким образом, лишь название вещи, в то время как орден министра означает нечто весьма реальное, кошель с деньгами.

Мы находимся в приличном обществе, где принято считать, что каждый из присутствующих точно знает, что такое «мышление» и что такое «абстрактное». Стало быть, остается лишь выяснить, кто мыслит абстрактно. Как мы уже упоминали, в наше намерение не входит ни примирить общество с этими вещами, ни заставлять его возиться с чем-либо трудным, ни упрекать за легкомысленное пренебрежение к тому, что всякому наделенному разумом существу по его рангу и положению приличествует ценить. Напротив, намерение наше заключается в том, чтобы примирить общество с самим собой, поскольку оно, с одной стороны, пренебрегает абстрактным мышлением, не испытывая при этом угрызений совести, а с другой — все же питает к нему в душе известное почтение, как к чему-то возвышенному, и избегает его не потому, что презирает, а потому, что возвеличивает, не потому, что оно кажется чем-то пошлым, а потому, что его принимают за нечто знатное или же, наоборот, за нечто особенное, что французы называют «espece», чем в обществе выделяться неприлично, и что не столько выделяет, сколько отделяет от общества или делает смешным, вроде лохмотьев или чрезмерно роскошного одеяния, ра­зубранного драгоценными камнями и старомодными кружевами.

Кто мыслит абстрактно? — Необразованный человек, а вовсе не просвещенный. В приличном обществе не мыслят абстрактно потому, что это слишком просто, слишком неблагородно (неблагородно не в смысле принадлежности к низшему сословию), и вовсе не из тщеславного желания задирать нос перед тем, чего сами не умеют делать, а в силу внутренней пустоты этого занятия.

Почтение к абстрактному мышлению, имеющее силу предрассудка, укоренилось столь глубоко, что те, у кого тонкий нюх, заранее почуят здесь сатиру или иронию, а поскольку они читают утренние газеты, и знают, что за сатиру назначена премия, то они решат, что мне лучше постараться заслужить эту премию в соревновании с другими, чем выкладывать здесь вес без обиняков.

В обоснование своей мысли я приведу лишь несколько примеров, на которых каждый сможет убедиться, что дело обстоит именно так. Ведут на казнь убийцу. Для толпы он убийца — и только. Дамы, может статься, заметят, что он сильный, красивый, интересный мужчина. Такое замечание возмутит толпу: как так? Убийца — красив? Можно ли думать столь дурно, можно ли называть убийцу — красивым? Сами небось не лучше! Это свидетельствует о моральном разложении знати, добавит, быть может, свя­щенник, привыкший глядеть в глубину вещей и сердец.

Знаток же человеческой души рассмотрит ход событий, сформировавших преступника, обнаружит в его жизни, в его воспитании влияние дурных отношений между его отцом и матерью, увидит, что некогда этот человек был наказан за какой-то незначительный проступок с чрезмерной суровостью, ожесточившей его против гражданского порядка, вынудившей к сопротивлению, которое и привело к тому, что преступление сделалось для него единственным способом самосохранения. Почти наверняка в толпе найдутся люди, которые — доведись им услышать такие рассуждения — скажут: да он хочет оправдать убийцу! Помню же я, как некий бургомистр жаловался в дни моей юности на писателей, подрывающих основы христианства и правопорядка; один из них даже осмелился оправдывать самоубийство — подумать страшно! Из дальнейших разъяснений выяснилось, что бургомистр имел в виду «Страдания молодого Вертера».

Это и называется «мыслить абстрактно» — видеть в убийце только одно абстрактное — что он убийца и называнием такого качества уничтожать в нем все остальное, что составляет человеческое существо.

Иное дело — утонченно-сентиментальная светская публика Лейпцига. Эта, наоборот, усыпала цветами колесованного преступника и вплетала венки в колесо. Однако это опять-таки абстракция, хотя и противоположная. Христиане имеют обыкновение выкладывать крест розами или, скорее, розы крестом, сочетать розы и крест. Крест — это некогда превращенная в святыню виселица или колесо. Он утратил свое одностороннее значение орудия позорной казни и соединяет в одном образе высшее страдание и глубочайшее самопожертвование с радостнейшим блаженством и божественной честью. А вот лейпцигский крест, увитый маками и фиалками,— это умиротворение в стиле Коцебу, разновидность распутного примиренчества — чувствительного и дурного.

Мне довелось однажды услышать, как совсем по-иному расправилась с абстракцией «убийцы» и оправдала его одна наивная старушка из богадельни. Отрубленная голова лежала на эшафоте, и в это время засияло солнце. Как это чудесно, сказала она, солнце милосердия господня осеняет голову Биндера! Ты не стоишь того, чтобы тебе солнце светило,— так говорят часто, желая выразить осуждение. А женщина та увидела, что голова убийцы освещена солнцем и, стало быть, того достойна. Она вознесла ее с плахи эшафота в лоно солнечного милосердия бога и осуществила умиротворение не с помощью фиалок и сентиментального тщеславия, а тем, что увидела убийцу приобщенным к небесной благодати солнечным лучом.

— Эй, старуха, ты торгуешь тухлыми яйцами! — говорит покупательница торговке.— Что? — кричит та.— Мои яйца тухлые?! Сама ты тухлая! Ты мне смеешь говорить такое про мой товар! Ты! Да не твоего ли отца вши в канаве заели, не твоя ли мать с французами крутила, не твоя ли бабка сдохла в богадельне! Ишь, целую простыню на платок извела! Знаем небось, откуда все эти тряпки да шляпки! Если бы не офицеры, не щеголять тебе в нарядах! Порядочные-то за своим домом следят, а таким — самое место в каталажке! Дырки бы на чулках заштопала! — Короче говоря, она и крупицы доброго в обидчице не замечает. Она мыслит абстрактно и все — от шляпки до чулок, с головы до пят, вкупе с папашей и остальной родней — подводит исключительно под то преступление, что та нашла ее яйца тухлыми. Все окрашивается в ее голове в цвет этих яиц, тогда как те офицеры, которых она упоминала,— если они, конечно, и впрямь имеют сюда какое-нибудь отношение, что весьма сомнительно,— наверняка заметили в этой женщине совсем иные детали.

Но оставим в покое женщин; возьмем, например, слугу — нигде ему не живется хуже, чем у человека низкого звания и малого достатка; и, наоборот, тем лучше, чем благороднее его господин. Простой человек и тут мыслит абстрактно, он важничает перед слугой и относится к нему только как к слуге; он крепко держится за этот единственный предикат. Лучше всего живется слуге у француза. Аристократ фамильярен со слугой, а француз так уж добрый приятель ему. Слуга, когда они остаются вдвоем, болтает всякую всячину — смотри «Jacques et son maitre» Дидpo,— а хозяин покуривает себе трубку да поглядывает на часы, ни в чем его не стесняя. Аристократ, кроме всего прочего, знает, что слуга не только слуга, что ему известны все городские новости и девицы и что голову его посещают недурные идеи, обо всем этом он слугу расспрашивает, и слуга может свободно говорить о том, что интересует хозяина. У барина-француза слуга смеет даже рассуждать, иметь и отстаивать собственное мнение, а когда хозяину что-нибудь от него нужно, так приказания будет недостаточно, а сначала придется втолковать слуге свою мысль да еще и благодарить за то, что это мнение одержит у того верх.

Читайте также:  Тренинги для учителей эмоциональное выгорание

То же самое различие и среди военных; у пруссаков положено бить солдата, и солдат поэтому — каналья; действительно, тот, кто обязан пассивно сносить побои, и есть каналья. Посему рядовой солдат и выглядит в глазах офицера как некая абстракция субъекта побоев, с коим вынужден возиться господин в мундире с портупеей, хотя и для него это занятие чертовски неприятно».

ФРАГМЕНТ 3. Субъект и объект[6].

Приступая к характеристике реальных связей социального действия, мы рассматриваем его как органическое целое, не существующее без своих частей и не допускающее их существования друг без друга и вне охватывающей их целостности. Подобный тип связи между компонентами и целым социального действия мы назовет связью взаимоположенности.

Так, взаимоположенность между целым действия и его компонентами означает, что не может быть ни субъектов, ни объектов за пределами социальной действительности, равно как нет и не может быть деятенльности, в которой отсутствовала бы хоть одна из образующих ее сторон.

Казалось бы, это утверждение противоречит здравому смыслу, не столь жестко связывающих действие, его субъект и объект между собой.

В самом деле, разве сложно представить себе человека, бездействующего или воздерживающегося от действия и при этом не перестающего быть самим собой? Возьмем, к примеру, человека спящего – разве это не тот случай, когда субъект есть, а действия нет? .

Что же касается строгой философии, для нее суждения о «бездействующем субъекте» тождественны суждениям о «негорящем огне» или «несветящем свете». Деятельность есть способ существования субъекта, без которого он представим не в большей степени, чем организм представим вне и помимо обмена веществ со средой.

Так, с позиции социальной философии спящий человек отнюдь не бездействует – он является субъектом и одновременно объектом особой деятельности релаксации, самовоспроизводства, направленного на восстановление жизненных сил. .

Применительно к таким случаям М.Вебер специально подчеркивал, что действием становится любая активность индивида или индивидов, связывающих с ней свой субъективный «смысл», — не исключая ситуации, когда действие не предполагает специальных усилий для достижения цели, а сводится к невмешательству или терпеливому приятию». Аналогичную оговорку делал П.Сорокин, подчеркивая, что социальные действия могут быть не только «активными», но и пассивными, предполагающими «воздержания от внешних актов» (разновидностью такой пассивности Сорокин считал «толерантные действия», примером которых может бытьгероическое поведение христианского мученика, стоически переносящего пытки и издевательства при абсолютной внешней неподвижности, естественной для человека, связанного по рукам и ногам.

. Наконец, еще одним из интересующих нас типов субъект-объектной связи следует признать связь взаимопроникновения субъекта и объекта, раскрываемую посредством категорий опредмечивания и распредмечивания.

Не останавливаясь пока на этом сложном вопросе, отметим, что под опредмечиванием философия понимает осуществляемый в процессе действия переход деятельностной способности субъекта в свойства отличного от него объекта действия. И наоборот, под распредмечиванием понимается обратный переход свойств объекта в свойства использующего его субъекта действия».

Пример конспекта (статья М.А.Антоновича «О гегелевсеой философии»

«Странное чувство овладевает простым смертным, когда он в первый раз входит, так сказать, в самое святилище философии, без всякой подготовки и предварительного знакомства с элементарными философскими сведениями приступает к чтению ученых сочинений или слушанию специальных лекций по части философии. Философский туман охватывает его со всех сторон и придает окружающим предметам какой-то странный колорит, так что они представляются ему совершенно в неестественном виде.

Конечно, и в храмах других наук непосвященные и профаны чувствуют себя в первый раз тоже очень неловко; в математике, например, также очень странно и дико звучат разные гиперболы и параболы, тангенсы да котангенсы, и тут они словно в лесу. Но первое знакомство с философией заключает в себе еще более странные особенности и оригинальные положения. Профан в математике воспринимает одни только звуки математических терминов, а смысл для него закрыт и недоступен; он слышит слова и фразы, но не понимает, что именно и какое реальное содержание в них закладывается, а потому ему остается только пожалеть о своем неведении и проникнуться благоговением к математическому языку, который, как он уверен, должен выражать собою здравый и даже глубокий смысл. …

Читающий в первый раз философскую книгу или слушающий философскую беседу видит, что в них терминов совершенно уж непонятных не так уж много, а то все такие же слова и выражения, которые попадаются везде, во всякой книге, употребляются даже в устном разговоре; говорят о боге, божественном, бесконечном – это понятно всякому верующему; рассуждают о сущности – но читающий, может быть, на своем веку сделал тысячи экстрактов и извлечений, в которых заключались все «сущности дел»; о субъекте, но он сам видел множество нервных и раздражительных субъектов… одним словом, ему попадаются в философском сочинении целая страница, где употребляются слова и выражения для него ясные, каждое слово не остается для него пустым звуком, но вызывает в его голове известную мысль, известное понятие; он понгимает содержание отдельных фраз и предложений, видит их логическую связь и последовательность… вследствие этого он получает возможность судить об этомсмысле…

И вот в таких-то случаях новичок в философии часто находит, что смысл философских речей чрезвычайно странен, что в них высказываются мысли хоть и понятные, но в высшей степени дикие и ни с чем не сообразные… ему даже покажется вероятным, что будто господа философы – это какие-то полупомешанные люди…; а иначе как же объяснить, что они… порют дичь, в которой нет и капли здравого смысла, ломают голову над пустяками, которые всякому известны…

ОТЧЕГО ЖЕ ЭТО ПРОИСХОДИТ.

Философское мышление чрезвычайно общо и отвлеченно; оно употребляет и слова обыкновенного житейского языка, но соединяет с ними свое собственное значение; оно берет для себя часто простые и общеупотребительные формы выражения, но придает им более общий и отвлеченный смысл,тогда как в обыкновенном словоупотреблении эти формы принимаются в смысле конкретном, единственно в отношении к частным и отдельным предметам, как названия только этих одних предметов, а не как выражения дляо б щ е г о п о н я т и я.

Человеку, видевшему кондукторов только на паровозах да в дилижансах, очень странно бывает слышать, если назовут кондуктором металлический цилиндр в электрической машине, потому что… ему казалось, что кондуктор – это непременно должен быть человек с известным назначением.

Подобные недоразумения, только более тонкие и не в столь грубой форме, встречаются очень часто и вводят многих в обман насчет философии; этим же, кажется. Между прочим, можно объяснить нерасположение к философии, которое питают к ней люди умные, но привыкшие к … наглядному способу мышления, не способные подняться вдруг на высоту отвлечения, чтобы понять значение философских вопросов, и потому считающие философию праздною игрою…»

ВОПРОСЫ ПО ТЕМЕ:

В чем принципиальное отличие языка животных от языка человека? В чем отличие сигналов (знаков) в животном мире от слова как особого сигнала (знака)?

В чем различие между обыденным языком и специализированными языками культуры?

Сформулируйте специфику языка философии.

Что означает выражение «абстрактное понятие» в логическом смысле? Что значит «мыслить абстрактно», если придавать именно такой смысл термину «абстрактное понятие»?

Совпадает ли смысл выражения «абстрактное понятие» в философии Гегеля с логическим смыслом этого выражения? Как Гегель переосмысливает фразу «мыслить абстрактно»? Почему у Гегеля именно не образованный человек мыслит абстрактно?

Опишите общефилософский метод восхождения от абстрактного к конкретному. Что позволяет считать этот метод универсальным?

Архитектурный проект – это абстрактное или конкретное представление о здании, которое предстоит построить?

Подумайте, почему в определении субъекта используется слово «активность», а не «деятельность»? В чем будет ошибка, если определить субъекта как носителя деятельности, направленной на объект?

В чем проявляется взаимосвязь, взаимовлияние между субъектом и объектом?

Как взаимосвязаны субъект и мировоззрение?

Можно ли описать в виде субъект-объектной схемы процессы коммуникации в обществе? Является ли процесс образования «субъект-объектным» процессом?

Всякая ли конкретно-предметная деятельность может быть описана субъект-объектным отношением? Можно ли описать творческий труд архитектора как субъект-объектное отношение?

Т е м а 3. Древнегреческая философия: от мифа к философии

«Быть и знать – одно и то же»

( Парменид )

Проблема:онтологическая проблема, гносеологическая проблема.

Цель:рассмотреть генезис философии как переход от синкретической, чувственно-образной (мифологической) картины мира к аналитической, рационально-обобщенной (философской) картине мира.

Знать:

логический закон непротиворечия и его значение в философском мышлении;

факты, характеризующие генезис античной философии в период «семи мудрецов» в Древней греции;

основные характеристики древнегреческой философии;

Уметь:

сформулировать онтологическую проблему;

сформулировать гносеологическую проблему.

Владеть:

способностью формулировать философские проблемы в форме дихотомии.

Основные понятия: философская проблема, закон непротиворечия; естественная установка; бытие, сущее.

БЫТИЕ – 1) «то, что есть» (Парменид), существует реально, в отличие от небытия – «того, чего нет»; 2) философская категория, обозначающая чистое существование, не имеющее причины (бытие есть причина самого себя), самодостаточное, ни к чему не сводимое, ни из чего не выводимое.

ЕСТЕСТВЕННАЯ УСТАНОВКА – установка сознания, для которого природный мир несомненен, непосредственно дан и принят как существующий реально.

СУЩЕЕ– совокупность «единичных вещей».

Под «бытием» понимается «истинное бытие», истинная реальность, ибо все остальное (включая «единичные вещи») имеет внешние причины, а потому не обладает реальным существованием, но лишь существованием обусловленным.

ЗАКОН НЕПРОТИВОРЕЧИЯ – один из основных законов классической логики, согласно которому запрещается приписывать предмету два прямо противоположных признака одновременно.

ФИЛОСОФСКАЯ ПРОБЛЕМА – проблема, формулируемая в наиболее общем, универсальном виде, имеющая мировоззренческое значение, решение которой обосновывается логически, но не имеет экспериментального обоснования.

1. Генезис античной философии.

2. Парменид: постановка онтологической проблемы.

3. Горгий: постановка гносеологической проблемы.

Л и т е р а т у р а

Парменид. Горгий. Анаксагор. Зенон // Блинников Л.В. Великие философы: Учеб. словарь-справочник. – М.,1999. (Персоналии и идеи).

Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. – М., 1979. С. 63 – 76 (Истоки древнегреческой философии, Фалес).

Сергеев С.К. Западноевропейская философия: Философско-исторические основы конструктивного мышления. – Новосибирск, 2006. – С. 21 – 27.

Парменид. О природе // Хрестоматия по истории философии: Учеб. пособ. для вузов. В 3-х ч. – Ч. 1. – М., 1988. – С. 69 – 72.

Последнее изменение этой страницы: 2017-03-15; Просмотров: 209; Нарушение авторского права страницы

Источник

Оцените статью